Фантазии женщины или неровности мышц под рубашкой

Джонни мгновенно растворился в толпе, все его знали и были рады ему, я следила взглядом, как он интуитивно, чутьем находил для каждого нужное выражение лица, подходящую улыбку, движение рук. «Это его талант – общаться, – подумала я, – он неотразим в общении, есть в нем эта легкая, почти воздушная харизма. И не то чтобы он внешне особенно привлекателен, не то чтобы говорил отличительно умно, а ведь притягивает. Он, конечно, знает о своем обаянии и пользуется им, а почему бы и нет, каждый использует свой талант, если он есть, конечно». Я ведь знала про Джонни, он не может поддерживать отношения долго, во всяком случае с женщинами, и я догадывалась почему, но даже когда он их прерывал, он делал это безболезненно легко, так что и обижаться было нельзя.

Фантазии женщины или неровности мышц под рубашкой

Я взяла стаканчик и отошла к стене, сделала глоток, во рту стало сладко и вязко, достала сигарету, чиркнула зажигалкой. Мне было немного неловко, все, казалось, знали друг друга, и чем шумнее и пьянее становилось вокруг, тем более неуютно чувствовала себя я, ненужной и случайной. Это ощущение чужого счастья, происходящего рядом и кажущегося таким доступным, только протяни руку, это ощущение, я знала, обманчиво: чужое счастье всегда обидно недостижимо. Пару раз ко мне подходили мужчины и пытались заговорить, но, видимо, я передавала свою стесненность собеседнику, и он сбивался и не находил, что сказать, и пауза, становясь удушливой, нависала, и разговор рассыпался.

В результате мне не оставалось ничего другого, как просто глядеть по сторонам. Артисты, которых я только что видела на сцене, переоделись и стали неотличимы от всех остальных, и хотя я пыталась распознать в каждом из них еще не затухнувшую связь с только что жившими героями, но не могла. Интересно было и то, что на сцене их тела, так же как и голоса, служили им лишь инструментом – подвластным, удобным. Я еще подумала тогда, что выставленное напоказ тело сразу теряет запретность и недоступность. Смотря спектакль, я предполагала, что наверняка они все спят друг с другом, что между ними нет барьера, что близость должна быть естественна здесь, в их мире, как выход на сцену каждый вечер. Я даже проводила в уме невидимые любовные ниточки, связывая ими тех или иных.

Но, видимо, я ошиблась. Здесь, в этой прокуренной и насквозь пропитанной шумом комнате, артисты выглядели отстраненными друг от друга, даже чужими. Актеры мужчины привели с собой девочек со стороны, актрисы – мужчин, тоже совсем нетеатральных. Я смотрела и думала, что, наверное, театральная среда стала для них привычной и не волнует больше, в то время как мир за пределами театра нов и притягивает своей неожиданностью.

– У вас интересная зажигалка, – раздался резкий голос, и я вздрогнула от неожиданности.

На меня смотрел пожилой человек, почти старик, невысокий, верткий, он чем-то напоминал преждевременно состарившегося Джонни, если бы не костыль. Я заметила, что он немного волочил ногу, но при этом ловко со всем управлялся, и костылем, и хромой ногой, стаканчиком в руке, настолько ловко, что я устало подумала: «Еще один».

– Да, – сказала я, – правда.

Я действительно вертела в руках зажигалку, старую, еще бензиновую, с необычной гравировкой.

– Можно посмотреть? – поинтересовался он и причудливо повернул голову, чуть наклонив шею, отчего стал похож на птицу.

Я улыбнулась и протянула зажигалку. Он повертел ее в руках и вернул.

– Вы как-то причастны к театру? – спросил он, опуская подмышку на костыль. При этом его голова тут же легла на плечо и, чуть вывернутая, озиралась вокруг. Теперь птица казалась ученой, умеющей говорить.

«О, Господи, – подумала я, – началось». Но все же я заставила себя и сложила губы в еще одну вежливую улыбку.

– Нет, нисколько.

– Странно.

Он осмотрел меня с головы до ног, даже отступил назад, чтобы было удобнее, честное слово, только итальянцы позволяют себе такое.

– У вас богатая фактура, я так и вижу вас в движении.

– Хотите, я пройдусь, – сказала я. – Мне только платье мешает, узкое очень, но я могу снять.

Он рассмеялся, впрочем, улыбка, искусственная, полузастывшая, и до этого не сползала с его лица. Глаза смотрели остро и холодно и совсем не подходили ни к смеху, ни к веселью.

– Это смешно. – Слава Богу, он понял, что я шучу, хотя ничего смешного в моих словах не было. – Нет, не надо, я и так вижу. Вы ведь американка? – вдруг спросил он, и опять улыбка неестественно расползлась по его лицу.

– Да, – ответила я, – как вы так проницательно догадались? Не может быть, чтобы по акценту. – Видимо, это опять было смешно, потому что он вновь засмеялся.

– Да уж, различил.

Он продолжал посмеиваться, но в смехе его не было веселости, он даже не хотел этого скрывать. Плечо его снова плюхнулось на костыль, и голова сразу перекосилась, даже глаз отъехал в сторону, он и вправду был похож на птицу, и, вот так продолжая скособоченно разглядывать меня, повторил:

– Как тут не различишь, конечно, различил. – И вдруг, не меняя наклона головы, ни расползшейся, придурковатой улыбки, не расправляя сморщившегося лба, сказал:

– Вы никогда не задумывались о том, что внешность зачастую определяет судьбу?

Я хотела ответить, но он остановил меня, я не поняла как, потому что ничего не изменилось в его лице, только застыло еще сильнее.

– Нет, вы не поняли, не характер, даже не поведение, а судьбу. По внешности можно понять, что произойдет с человеком в будущем.

Я хотела спросить: «Ну и что же произойдет со мной?» – а как же иначе поддерживать этот идиотский разговор? – но тут, слава Богу, рядом мелькнул Джонни, и я поймала его молящим взглядом. Он и вправду был здесь, как рыба в воде, сразу хлопнул старика по плечу, улыбка его толстых губ стала шире растянутых губ моего навязчивого собеседника, как будто они соревновались именно в ширине улыбки Только у Джонатана она была добрая.

– Ха, – сказал он, – тебя Альфред развлекает. Я улыбнулась Альфреду, мол, ах, так вот вы кто.

– А это, Джеки, кстати.. – Он остановил кого-то проходящего мимо, – Дино, привет.

Тот обернулся и подошел к нам, мне показалось, что я видела его прежде. «Где же я видела его?» – подумала я.

– Это Джеки, а это Дино. – Мы улыбнулись друг другу, как полагается.

– Так вот, дорогая, – Джонатан обнял меня за талию, слишком демонстративно, именно так, чтобы все поняли, что он ко мне имеет только дружеское отношение, – раз Альфред тебя оценил, то это неспроста.

– Почему неспроста? – спросила я, вновь отвесив старцу учтивую улыбку.

– Потому что, – смеялся Джонни, – если Альфред кого оценил, это всегда неспроста.

Они все трое засмеялись, все, кроме меня. Джонатан понял, что мне неловко, и сразу осекся.

– Нет, серьезно, Альфред – это наш знаменитый режиссер, ты ведь слышала, – он назвал фамилию, и я вздрогнула, настолько она была знакома. – А ты небось стоишь и дерзишь тут, я ведь тебя знаю, наверняка уже кучу гадостей наговорила.

Он перевел взгляд на старика, и улыбка сразу прибавила в ширине.

– Дерзит, Альфред, или не дерзит?

– Дерзит, – согласился тот, – но в меру. Хорошо, в меру дерзит.

– Ну, тогда ладно. – Джонни снова хлопнул его по спине. – Ты тоже будь осторожна с ним. Жуткий бабник. – Это уже он сказал мне. Теперь я ждала хлопка по спине. – Но Гениям позволяется, им все позволяется. – И вновь старику:

– Но она ведь не актриса и не итальянка, Альфред, она холодная. Тебе будет сложно с ней.

– Не знаю, не знаю. – Глаз Альфреда еще больше скосился и застыл на мне в сомнении, и я не поняла, в чем он не уверен, то ли в моей холодности, то ли в том, что ему будет сложно со мной. Теперь, зная, кто он такой, я посмотрела на него другими глазами; то, что мне секунду назад казалось навязчивостью, вдруг приобрело пусть и несколько извращенный, но смысл.

«Что он сказал про судьбу? – вспомнила я. – А, что ее можно определить по внешности. Это странно».

– Ладно, маэстро, пойдем, у меня к тебе дело есть, – сказал Джонни старику, и, хотя тот все еще смотрел на меня, как птица, одним глазом, не отрываясь и не моргая, я выдержала взгляд и не отвела свой. Но Джонни уже утаскивал его в сторону, и я слышала, как он говорил, как бы шутливо, но на самом деле пряча за шуткой уважение:

– Мне твоя проницательность нужна, маэстро, и мудрость. Особенно мудрость. – И уже отойдя, обернулся:

– Дино, подожди меня, мне надо поговорить с тобой. – И при этом еще успел подмигнуть мне.

Я снова взглянула на Дино, теперь мы были вдвоем.

– Где-то я видела вас, смотрю и не могу вспомнить. – Мне стало неловко, и я улыбнулась.

– Конечно видели. С полчаса назад, на сцене. Я даже схватила его за руку.

– Конечно, вы же играли в спектакле. Вы же играли этого, как его…

Он кивнул.

– Я вас сразу узнал. Вы сидели в первом ряду с Джонни. Вы очень внимательно слушали, я выбрал вас как «Зрителя». Ну, вы знаете, есть такой сценический прием, выбрать одного зрителя, который наиболее гармонично присутствует в спектакле, и играть только для него.

– Да, да, – сказала я, – я знаю.

Он говорил быстро, но не скороговоркой, а отчетливо, легко разделяя слова, и от этой непривычной манеры сам голос его, мягкий и плавный, звучал взволнованно. Я вгляделась в его лицо, не то что смуглое, но, казалось, с сильным загаром. Черные, кудрявые волосы были длинными, а глаза, миндалевидные, но светлые, придавали всему лицу необычную выразительность. Он был крепкий, среднего роста, чуть выше меня, и я сразу заметила правильную трапецию его фигуры и неровности мышц под рубашкой.

– Да, правда, – снова сказала я, – конечно, я помню вас, вы очень хорошо играли. – И я попыталась отпить из стаканчика, но он оказался пуст.

Он заметил и взял у меня стаканчик.

– Я знаю один рецепт, вам понравится, – сказал он и отошел к столу.

Я смотрела на него, он двигался настолько складно, что были заметны играющие мышцы под рубашкой, и вообще, его лицо, тело, даже волосы говорили о гармонии. Дино вернулся и протянул мне стакан, я попробовала.

– Очень вкусно, – сказала я, – спасибо. Вы правда хорошо играли.

Чем дольше я смотрела на него, тем лучше я вспоминала его роль.

– Да нет, что вы. У меня маленькая роль, совсем крошечная. Я недавно в труппе, Альфред только пробует меня.

– Он действительно такой, – я искала слово, – не знаю, талантливый?

– Кто, Альфред? – Он кивнул головой. – Он сила, он все видит, чувствует и очень, – он начал жестикулировать, помогая себе руками, – разносторонний. В нем много всего.

– Знаете, я сейчас подумала, – сказала я, почти перебив его, – как это трудно, наверное, быть актером. Я только сейчас, глядя на вас, об этом подумала. Ведь у каждого своя жизнь, свои заботы, неприятности порой, головная боль, плохое настроение, в конце концов, как и у всех нормальных людей…

Он прервал меня, руки его снова пришли в движение, но не нервное, а дополняющее красоту голоса:

– Да, да, я понимаю, о чем вы. Вы правы, каждый вечер, приходя в театр, надо меняться, переставать быть собой, забыть, что беспокоило, а может быть, и тяготило еще минуту назад. Надо каждый раз становиться кем-то другим и жить этой чужой жизнью, и растворяться в ней.

Он говорил воодушевленно, и именно эта страстность приковывала внимание к его голосу.

– Знаете, кто был бы лучшим актером? – спросил он, я промолчала, ожидая продолжения. – Человек с раздвоенной личностью, даже с растроенной или расчетверенной. – Я не понимала, шутит он или говорит серьезно. – Вернее, не совсем так, это актерская профессия вызывает раздвоенность, стимулирует ее. Мы, актеры, странные люди.

Глаза Дино немного сузились. Они казались настолько живыми, что готовы были отдать часть чего-то внутреннего, только пожелай взять. Я вдруг подумала, что желаю.

– Вы тоже странный, Дино? – спросила я.

– Я? – он на мгновение засомневался. – Я, наверное, тоже странный. – А потом добавил:

– Я наверняка странный. А вы?

Глаза его, казалось, хотели раствориться в моем взгляде.

– Не знаю, никогда не задумывалась. Нет, думаю, не странная, обыкновенная. Как вам кажется?

– Вы хотите, чтобы я сказал, необыкновенная? – Мы оба засмеялись. – Нет, в вас действительно есть что-то необычное, я еще только не разобрался, что именно.

– Но вам это «что-то» нравится? – Я сама не очень понимала, зачем я все это говорю.

– Дайте подумать, – вновь улыбнулся он, а потом быстро согласился:

– Да, нравится.

– Ну, тогда и не разбирайтесь, – посоветовала я.

– Не буду.

Мы замолчали, Дино смотрел на меня. Я пыталась отвести глаза, но это было сложно. Мы продолжали молчать, и эта разросшаяся пауза становилась слишком однозначной.

– А вы хороший артист? –¦ произнесла я наконец и получилось как раз неплохо, резко и неожиданно. Он, казалось, не удивился.

– Не знаю. Надеюсь, что неплохой. – Он помолчал, видимо, решая, стоит ли продолжать. – Хотя я знаю многих, кто лучше меня. Но я думаю, что, конечно, могу со временем…

– А вы могли бы сейчас заплакать? – Я не издевалась, мне на самом деле было интересно.

– Мог бы.

– Заплачьте, чтобы слезы капали.

– Нет, – сказал он, – мне надо менять настроение, а я не хочу Мне нравится мое настроение, то, в котором я сейчас.

– И какое у вас сейчас настроение7 Я сама удивилась, я не хотела говорить игриво, так само получалось. Дино ничего не ответил, он просто протянул руку, не загорелую, я только сейчас смогла определить это, а золотистую, и неожиданно сильно обхватил мою, почти у локтя, там, где обрывался рукав платья.

Господи, я сразу поняла, зачем он сделал это. Сдирающая, знобящая изморозь разлилась по мне, и, испугавшись себя, я отпрянула, но он не пускал Я не знаю, почему так произошло, что именно я почувствовала: только ли горячую сухость его руки, или это был неизведанный мной прежде гипнотический импульс, но я больше не пыталась освободиться. Мне нравилась эта сильная, но не тяжелая, а, наоборот, снимающая напряжение рука, и я смогла улыбнуться и оторвать взгляд от выпукло проступающих сухожилий.

– Да, – сказала я, – я чувствую.

– Да, я знаю.

Он оторвал пальцы, и по коже расплылись сначала белые, а потом сразу, без промедления, багровые следы. Я снова подумала, что мне нравится его рука, мужская, жилистая, с надутыми венами, но не грубая, а легкая, с детской, мягкой кожей. И уже по руке я представила, как выглядит его тело, я уже догадалась, тоже сильное, я даже задержала взгляд на легко заметной выпуклости под джинсами. Я успела подумать, что по руке можно верно определить все другие части тела, более того, представить, как они отзовутся. Я видела, что он заметил и проследил за моим взглядом, прямо провел по нему своим. Наверняка он все понял, но мне, я сама удивилась, не стало стыдно, наоборот, спокойно, что, вот, не надо никаких слов, намеков, что теперь все и так очевидно.

– Здесь душно, Джеки, – естественно, он нашел хоть какой-то повод, – может быть, выйдем на улицу.

– Да, конечно, – согласилась я. Мы уже почти вышли из комнаты, когда я спохватилась:

– Подождите, Джонатан хотел поговорить с вами.

– Да ничего, – это было сказано на ходу Он, казалось, не держал меня, но по-прежнему увлекал меня за собой. – Я ему завтра позвоню.

Дино сжал меня сразу же в коридоре, вдавливая в стену, вдавливаясь в меня. Я лишь приоткрыла рот, и тут же его губы захватили меня, они были горячими и сухими, как недавно его рука. Они тут же проникли в меня и так же, как только что от прикосновения, по моему телу пронеслась скользящая неведомая струя, и, хотя я почувствовала облегчение, все вдруг подернулось мраком, и я повисла на нем. Я услышала, что кто-то прошел рядом и сказал со смехом:

– Дино, ты чего в коридоре? Узко ведь.

Конечно, все было глупо, по-детски, и я оттолкнула его, но он поддался лишь немного, ровно настолько, чтобы я смогла положить ему голову на плечо и обхватить руками, потому что это была единственная возможная опора.

– Подожди секунду, – сказала я, – у меня что-то с головой. Я, кажется, разучилась ходить.

Я вновь почувствовала его губы и скорее разобрала по их движению, чем по звуку:

– Тебе не надо ходить. – Это была правда, одной рукой он подхватил меня, и я оказалась сидящей на ней, высоко оторванная от земли.

Теперь я находилась значительно выше его, и сверху, чтобы не упасть, обняла его за голову двумя руками; его кудри были так воздушны и невесомы на ощупь, но так при этом плотно густы, что я зарылась в них сначала руками, а потом и лицом, щекоча себе нос, лоб, щеки, вдыхая их, задыхаясь от их густоты.

Он так легко, совсем без усилия нес меня, как будто едва касаясь, всего одной рукой, так что я сама не чувствовала своего веса, а другой раскрывал какие-то двери, пробивая замурованный ими проход к воздуху. Я чувствовала себя ребенком, маленьким и беззащитным, я вдруг ощутила в Дино что-то безумно родное, что-то из детства, а может быть, из другой, предыдущей жизни, что-то, что обережет, защитит и пожалеет, но в то же время что так животно хочет меня, и что я тоже так раздирающе хочу. Наверное, я слишком долго оставалась одна и одинока, но теперь я была вознаграждена за все свое терпение, я знала, я не обманулась, он существовал для меня, и он был мой, безо всякого сомнения мой.

Лишь на улице я соскользнула с его руки, и мы продолжали целоваться без остановки, сначала ожидая такси, потом внутри него. Шофер поглядывал на нас через заднее стекло, но и мне, и Дино было все равно. Мое длинное платье, хоть и задралось до колен, все же стесняло его движения, он дотягивался лишь кончиками пальцев, и я пожалела, что не надела что-нибудь покороче.

– Куда мы едем? – спросила я наконец, когда мои начинающие опухать губы на секунду получили свободу.

– Ко мне, – ответил он. Я кивнула, я хотела сказать «конечно», но уже не могла.

Я не заметила, куда мы ехали, как поднимались на лифте, как Дино открыл дверь, не помню его квартиры, ничего, кроме него самого, кроме его рук, сочных, мягких губ. Потом я, видимо, была в обмороке, потому что единственное, что осталось в памяти, это коридор, и еще, что платье мое сразу превратилось в обрывчатое подобие тряпки, полурасстегнутое, полусдернутое, полузадранное оно не было больше цельным, да и не могло быть. Туфли были сброшены, видимо, он пытался снять с меня белье, но не успел, слишком это оказалось сложно и долго, я и так уже была вся раскрыта, раздвинута, распорота – делай что хочешь. Трусики так и болтались где-то внизу, в ногах, я помню, что боялась оступиться, связанная их обручем.

Мы не сумели преодолеть коридор, я осталась стоять, прижатая к стенке, а Дино ходил по мне руками, телом, губами. Я не могла разобрать, что именно он делал, я так долго ждала его, только его, что, когда он, наконец, пришел, я так ничего и не смогла запомнить. У меня больше не существовало эрогенных зон, все тело стало единой похотливой, жаждущей тканью, которая уже не просила любви, а требовала ее. По-моему, Дино даже не успел раздеться, это я выволокла наружу его рубашку и руками обсасывала его тело, меня трясло, било, как в шоке, как, наверное, бьет от приступа падучей, я ходила, извиваясь грудью и бедрами, и, казалось, мои движения нагоняют и опережают друг друга.

Я так сильно чувствовала его, что от каждого прикосновения немел мозг, и я, чтобы выжить, вбирала ртом воздух и тут же отдавала его назад, выдохом и стоном. Я знала, что истекаю, я ощущала влагу, сочившуюся из меня, но и он знал об этом тоже. Его рука захватывала мои ноги у самого основания и скользила, раздвигая, ненадолго погружаясь и лишь задержанная липкой вязкостью продолжала двигаться вдоль, пока не упиралась, надавливая на живот.


  • Ожидание благодатного огня

  • Десять советов, как не выйти замуж

  • Lacoste — стиль и образ мужской силы

  • Духи Lolita Lempicka

  • Дорога в никуда

  • Ступни и косточки на пальцах ног

  • Полезная информация перед покупкой авто

  • Навальный приговорен к 5 годам лишения свободы

Оставить отзыв