Фантазии женщины, рассказ про небольшую зарплату

Я так и смотрела на Боба все время, пока музыка владела мной, как он ходит от полки к полке, как берет диски длинными, чуткими пальцами, и думала, что он грациозен в движении и по-своему красив. Иногда он поворачивался ко мне, как бы контролируя мой, никем не разделенный мир, но взгляд его не вторгался и не пытался отвлечь, я только видела одобряющую улыбку, теряющуюся в его, наверное, мягких усах. Музыка закончилась, но я еще стояла, оглушенная, брошенная в пустоту беззвучия, чувствуя, как задержавшиеся звуки неохотно покидают меня, а потом, сняв наушники, я вздрогнула от коробящей дисгармонии окружающей жизни.

Фантазии женщины рассказ про небольшую зарплату

– Ну как? – Голос Боба выделился из общего шума, но я ничего не ответила, лишь подняла глаза. – Это вам. – Он протянул мне маленький пакетик в магазинной обертке. – Это диск Грига.

– У меня нет при себе денег. – Я еще не пришла в себя. – Только на карандаши. – Черт, я все же сказала про карандаши.

– Какие деньги? Это подарок. – Он снова протянул мне сверток.

Я не была уверена, надо ли брать, хотя, с другой стороны, пустяк, ерунда, подумаешь СД, копейки, я сама могу подарить ему десяток, да и спорить из-за такой мелочи было больше кокетством, и я взяла, не говоря ни слова.

– Ну вот, – сказал он, когда мы вышли, – будете слушать на досуге и вспоминать нашу встречу. – И я опять поморщилась, зря он это сказал, опять пошлость.

Я не думала о Бобе, правда не думала, даже ни разу не поставила подаренного им Грига, но так бывает, не видишь человека годами, а потом начинаешь постоянно натыкаться на него. Так и я натолкнулась на Боба в университете, он шел мне навстречу по коридору, и я, даже если бы и захотела, не смогла бы спрятаться от его влажного, теплого взгляда. Он спросил, что я делаю после занятий, и пригласил на ланч, но я отказалась, у меня не было времени, я работала над новым проектом.

– Да, – сказал он, – а что за проект?

– Фасад жилого здания в стиле барокко. Боб хмыкнул:

– Это интересно. Я давно ничего подобного не делал, хотя раньше я был не плох, – и, заметив, что я улыбнулась его хвастовству, добавил:

– Нет, правда.

– Верю, верю, – согласилась я, продолжая улыбаться.

– Знаете что, Жаклин, вы будете в чертежке? – Я кивнула. – Давайте я зайду к вам часика в четыре и чем-нибудь помогу.

Мне не нужна была ничья помощь, но всегда приятно с кем-нибудь болтать, когда рисуешь или чертишь.

– Пожалуйста, – сказала я безразлично.

Когда Боб пришел, как и обещал, ровно в четыре, я уже корпела над рисунком около часа. Конечно, я могла его уже закончить, но у меня не выходило. Вернее, все выглядело нормально и даже хорошо, симпатично, но как-то стандартно, как будто я срисовала типичное парижское здание. Я пыталась найти свою форму, что-то цепкое и живое, я сделала с десяток карандашных набросков и теперь разложила их перед собой, надеясь выделить в каждом из них лучшее, чтобы затем свести в единое целое.

Боб подошел и встал полуметре от меня, странно, как мало шума издавал этот большой человек. Глаза его были сощурены, от чего к вискам бежали пухлые морщинки, а из взгляда, я удивилась, незаметно испарилась скользкая влага.

– Хорошо, – одобрил он и снова, покачав головой, как бы соглашаясь с кем-то, повторил:

– Правда, хорошо.

– Нет, – возразила я, – не хорошо, стандартно как-то. Нет изюминки.

Он улыбнулся, и морщинки с глаз перекатились в складочки у переносицы.

– Изюминки? Какой изюминки?

– Все это не мое.

Я отступила на полшага назад, поравнявшись с ним, и снова с его расстояния окинула взглядом наброски.

– Нет, не мое. Где-то я это видела.

Складочки на его переносице еще больше съехались в кучку.

– Конечно. Все уже где-то когда-то было, и придумать принципиально новое, тем более в барокко, боюсь, невозможно.

Мне стало обидно и даже скучно.

– Даже обидно от ваших слов становится, – сказала я. – Но я считаю, что ничего не заполняется полностью, всегда остается свободное пространство. Да и скучно к тому же без попытки.

Он перевел взгляд с набросков на меня, и в его взгляде сразу, как по команде, проступила влажность.

– Да? Не знаю. Может быть. – Он смотрел на меня, не отрываясь. – Жаклин, позвольте, я попробую.

Я отступила, Боб снял пиджак и не спеша повесил его на спинку стула. Под пиджаком оказалась короткая жилетка, поверх рубашки; она шла ему. Все так же не спеша он взял карандаш и подошел к кульману. Как ни странно, карандаш цепко держался за его большие, пухлые пальцы, почти теряясь в них. Кисть руки не была напряжена, та тигриная ловкость, которую я сразу заметила в нем, сейчас очертилась особенно четко. Я только удивилась неожиданной грации руки и еще, как ни странно, мужественности, что редко случается одновременно.

Боб еще не закончил, когда я вдруг поняла, как надо; все сразу сложилось, красиво и отчетливо, и уже не могло распасться. Я не могла ждать, я дотронулась до его руки, и он вздрогнул, так, что я ощутила.

– Подождите, Боб, – попросила я. – Я, кажется, знаю, как надо.

Он неохотно сделал шаг в сторону, освободив мне место. Я сняла его рисунок, незаконченный, но мастерский, с отточенными, легкими формами, он наверняка что-то навеял, подтолкнул меня, но сейчас только мешал.

Я снова взяла карандаш и минут за десять набросала совсем непохожий рисунок, очень отличающийся и от того, что получалось у меня раньше, и от того, что рисовал Боб. И хотя это был всего лишь небрежный, даже не очень аккуратный набросок, я поняла, что нашла. Вот так взяла и нашла!

– Ну как? – спросила я.

– Здорово. Очень здорово. Как это вам удалось?

И хотя мне было все равно, что он скажет, я и сама знала, что здорово, но все же было приятно. Он вон еще полчаса назад твердил, что ничего создать нельзя, да и не нужно пытаться. А я не согласилась и придумала. И хотя ерунда, всего лишь одна из многих работ, но все равно приятно.

– Ну что, пойдемте кофе пить? – сама, даже не понимая, почему, предложила я.

Он надел пиджак еще одним плавным движением; я стала уже привыкать к ним.

С тех пор мы стали встречаться. Не каждый день, может быть, раза два в неделю Боб ждал меня в удаленном кафе, которое я выбрала сама, зная, что Стив в нем никогда не бывает. Я даже не понимаю, почему я боялась, что Стив нас увидит, ведь ничего не было, даже в мыслях, во всяком случае, с моей стороны. Мы сидели и разговаривали, Боб много знал, и мне было интересно с ним. Говорили о художниках, о живописи вообще, об архитектуре, и я видела, как он увлекается разговором. Я определяла это по его взгляду, который, как только отвлекался от меня, сразу терял влажность. Видимо, мне не хватало дружеских, не пронизанных целью, отношений с мужчиной, хотя бы потому, что с мужчиной у меня никогда таких отношений не было.

Я знала, конечно, что Бобу все видится по-другому и что для него цель существует, вполне понятная и привычная. Но это даже привносило: мне импонировало, что этот большой, очень взрослый и солидный мужчина преданно находится рядом и хочет меня, но не решается это показать. Запретность добавляла освежающий привкус, что-то затянутое, вязкое, от нее в моей жизни появилась опасная тропинка, на которую вроде бы не стоило вступать. Но мне нравилось вступать на нее и вести по ней и себя, и Боба, и наш разговор тоже, иногда позволяя ему соскользнуть в рискованное русло. Но когда его пухлые пальцы дотягивались до моей ладони, я всегда была начеку, и хотя руку сразу не убирала, но переводила разговор на нейтральную тему, и на этом все заканчивалось.

Мне нравились именно такие отношения, я не хотела ничего другого. Для любви у меня был мой Стив, и мне его было достаточно. Боб, вообще, как мужчина не особенно меня привлекал, хотя он наверняка нравился женщинам. Но он был не мой тип: слишком правильный и гладкий, ему не хватало того, что проступало в Стиве, изощренного напора, наверное. К тому же он отлично знал, что мы со Стивом живем вместе, они были если не товарищи, то, во всяком случае, приятели. Конечно, с его стороны ухаживать за мной было скотством, если бы он относился ко мне хотя бы, как я к нему, без всякой задней мысли, – тогда еще ладно. Но ведь он так не относился. Пару раз он приглашал меня в места менее нейтральные, чем наше кафе, но я каждый раз находила причину и отказывалась. Мне нравилось именно такое «согнутое» напряжение, не распрямленное, но и не сломанное, а именно «согнутое».

Стив, конечно же, ничего не замечал, да и замечать было нечего. К тому же в его природе отсутствовала подозрительная чуткость, он не проверял и не переспрашивал, а, как правило, не спрашивал вообще. Мы часто занимались любовью, я все так же любила его руки, глаза, тело, более того, чем дольше мы жили вместе, тем дальше я улетала от его ласк.

А то, что я иногда сижу с кем-то в кафе и невинно беседую о жизни и об искусстве, так что с того? К тому же меня все больше раздражали его океанские поездки, то, что он так легко оставляет меня. Меня бесила его напыщенная уверенность, что он в абсолютной безопасности, и хотя я не собиралась изменять, но порой меня так и подмывало поставить под вопрос его пустую самоуверенность. Это вообще было нечестно каждый выходной оставлять меня одну, ему, конечно, и в голову не приходило, что мне может быть скучно, одиноко, в конце концов. Почему я всегда должна таскаться с ним? Он тоже мог бы сделать что-нибудь для меня.

В тот день на меня и вправду что-то нашло. Стив уехал рано утром, бросив меня в очередной раз, и то ли из-за погоды, печально моросящей, то ли из-за явно проступившего одиночества, но мне было плохо, как-то муторно и на душе, и в теле. Все раздражало, даже в квартире я чувствовала давяще тоскливо, но идти на улицу бесцельно шататься под дождем тоже было глупо, и я тупо слонялась по комнате. Попыталась читать, но не смогла сконцентрироваться, потом включила телевизор и тут же выключила его, вспомнив, что Боб говорил о телевизоре, как о символе одиночества. Я физически ощущала давящее томление, мне казалось, что я никому не нужна, никому нет до меня дела, и от этого становилось совсем паршиво.

Мелькнула мысль пойти в бар, все же люди вокруг, но к вечеру небо прорвало грозой, да и идти одной было уж признаком полного отчаяния. Я позвонила подруге, но она оказалась не одна, и голос ее звучал так беспечно и радостно, что я поспешила закончить разговор. От ее жизнерадостности хандра еще больше сковала меня, казалось, что только я одна маюсь между пустых, безразличных стен, и я плюхнулась на диван, уставившись в стенку остановившимся взглядом.

– Ну и что, если я ему позвоню, – сказала я вслух и спеша, чтобы не успеть передумать, набрала номер.

Голос Боба звучал, как всегда, немного тихо и ласкающе, и я почувствовала, что волнуюсь, и сдержала дыхание, чтобы успокоиться. Конечно, я ничего не предложила сама, достаточно было того, что позвонила. Впрочем, догадаться о причине звонка было нетрудно, в субботу вечером не звонят, чтобы только спросить «как дела».

– Может быть, встретимся? – тут же предложил Боб.

– Давайте, – согласилась я.

 Мне по-прежнему было муторно, хотя от его голоса все же немного полегчало, важно было сознание, что в эту тусклую ночь кто-то, хотя бы немного, существует и для меня.

– Только ведь льет. – Я посмотрела в окно, но в темноте ничего не разглядела. – Кажется, льет.

– Хотите, я за вами заеду? – быстро сказал Боб, и я подумала, что все складывается слишком уж просто. Но мне, если честно, было все равно.

– Я не знаю. – Мне ничего не хотелось решать самой.

– Так я заеду? – снова переспросил он и опять неуверенно.

– Не знаю, – повторила я.

Боб не спросил даже номера квартиры, и это было странно. Я пошла в ванную, я знала, что выгляжу не очень и что-то надо было делать. Хорошо не получилось все равно, но я сказала себе, что и так сойдет, для него, во всяком случае.

Он позвонил, и я открыла. С большого и длинного зонта, который он держал в руке, капала уличная вода.

– Там действительно ливень, – сказал он, заходя, – пойдем или переждем?

Я пожала плечами и чуть отступила, пропуская его в квартиру.

– Лучше переждем, – предложил он.

Я молчала, и Боб снял куртку. Мы прошли в гостиную, я спросила, что он будет пить, он ответил, и я налила ему виски. С рюмкой в руке он ходил по квартире, разглядывая причудливые эстампы, которые Стив развесил по стенам. Я ощутила сразу возникшее напряжение, но даже так я чувствовала куда как лучше, чем одной.

– Почему вы не женаты, Роберт? Вам сколько лет? – сама не зная почему, спросила я.

– Да уж за сорок, – ответил он и тут же поправился:

– Впрочем, это не так много, как кажется вам. А почему не женат? – Он усмехнулся, отвернулся от эстампа и посмотрел на меня. – Я был женат, давно, правда, я же вам говорил. А потом… Знаете, я никогда не понимал, почему в детских сказках счастливый конец всегда связан с женитьбой. То есть когда герой женится на принцессе или, наоборот, она выходит замуж за принца. Мне всегда казалось, что это как раз несчастливый конец. – Я улыбнулась. – Вернее, не так. Это вообще не конец, это только начало сказки, потому что все, что происходило до этого, все эти ведьмы, вурдалаки, злые гномы на кривых ногах, прочая нечисть – это ерунда, семечки, по сравнению с тем, что предстоит новобрачным. Именно со свадьбы и надо бы начинать сказку.

Он помолчал, как бы размышляя, продолжать ли.

– И вообще, знаете, ужасно сложно, особенно с возрастом, найти партнера, когда умеешь контролировать себя и не бросаешься на каждую женщину, а становишься разборчивее, что ли. И не просто найти, а чтобы вписаться друг в друга полностью, чтобы каждый стал частью другого.

Напряжение, пробитое его голосом, лопнуло, рассматривать эстампы больше было ни к чему, и Боб сел в кресло, совсем близко от меня. Я видела, как привычно повлажнел его взгляд, но я не боялась, мне было приятно.

– Наверное, надо любить, – наивно предположила я.

– Любить, конечно, не мешает, но этого мало. Любовь дело временное, – я хотела возразить, но он заметил и не дал. – Вернее, не временное, а переменчивое, а вот ощущение причастности – постоянное. И если его нет, то никогда ничего не получится.

– Вы умеете? Зачем я это спросила?

– Не знаю. Иногда мне кажется, что мог бы, но если честно, то нет. Я могу стараться, но ведь долго стараться тяжело, а врожденного умения, боюсь, у меня нет.

«У Стива тоже нет, – почему-то подумала я, – иначе он бы не оставлял меня одну». Я напрасно вспомнила сейчас про Стива, не стоило.

– Но у женщин, которых я встречал, это умение тоже отсутствовало. А хотя бы у одного из двоих оно должно быть. Потому что если каждый сам за себя, то все разломается рано или поздно. Если не склеено.

– Может быть, вам как раз нравятся именно те, которые не хотят быть приклеенными?

– Может быть. – Боб задумался перед тем, как согласиться. – В любом случае сложно найти гармоничного, – он снова задумался, ища слово, – партнера. У меня было много связей и длительных, и коротких. – Мы вместе усмехнулись, я его откровению, он моей улыбке. – И вы, Жаклин, даже не представляете, как трудно найти гармонию и как ее отсутствие может раздражать. Причем порой ерунда какая-то, например, как она дышит, как стонет, даже как она кончает. Знаете, ведь женщины кончают по-разному, физиологически по-разному.

– Все же кончают? – засмеялась я.

Тема была более чем откровенная, особенно для ночной, притемненной квартиры, но мне нравилась и сама тема, и как он говорил.

– Случается, – Боб подхватил мой тон. – У кого-то тело замирает, у кого-то вздрагивает, у кого-то начинает конвуль-сировать. Очень по-разному может происходить. И если не так, как ты ждешь, то может раздражать. Да и многое другое, казалось бы, мелочи, нюансы, но ведь все важно.

– Например? – спросила я.

– Например, голос может раздражать именно во время секса. Или то, как она потеет, даже как ноги держит.

– Правда? Может раздражать, как женщина держит ноги? – Он, похоже, был привередливым, мой гость.

– Конечно, может. Да и много чего может быть неприятным. Например, у меня была женщина, милая, с хорошим телом… Ничего, что я так подробно?

– вдруг остановился он. Я только кивнула. – Но во время секса у нее выпячивались глаза, она их не закрывала, а, наоборот, выпячивала и смотрела на меня, совершенно безучастно, без какого-либо выражения, как рыба, даже страшно становилось. Однажды я спросил ее, почему она постоянно на меня смотрит, на что она ответила, что хочет видеть, хорошо ли мне. И вроде бы правильно сказала, но…

– Может быть, ее так научили? – предположила я смеясь. Что-то происходило во мне от всех этих разговоров, но мне все равно не хотелось его. – Может быть, кому-то так нравилось?

– Возможно, хотя не думаю Вообще, принято считать, что мужчина должен хотеть всех женщин, а если не хочет, то с ним что-то не так. Но это же глупо, ведь женщина имеет право отказать, почему же мужчина лишен такой привилегии? В любом случае хотеть всех – невозможно.

Конечно, он пытался завести меня, и разговор, и обстановка располагали, но мне все равно не хотелось его.

– Кстати, именно это непонимание приводит к проблемам, я имею в виду, что у мужчины могут возникнуть проблемы, ну, вы понимаете… полового характера.

– То есть когда не получается, это нормально? – Я попыталась, чтобы прозвучало серьезно, но мне не удалось.

– Ну, когда всегда не получается, это ненормально, конечно. Но когда избирательно, тогда ничего страшного. И если этого не понимаешь, тогда и возникают проблемы. У меня есть приятель, умный, порядочный парень. По молодости он был довольно активный, я имею в виду сексуально, – я кивнула, я поняла, – да и женщинам он всегда нравился. А потом он женился, к тому же по любви, к тому же на женщине с сильным характером, да к тому же не очень привлекательной внешне. Он очень уважал ее, она по профессии журналистка, но насколько я понимаю, сексуального порыва она в нем никогда не вызывала, любовь была скорее платоническая, не любовь к женщине, а, как говорят, к личности. Поначалу все шло более-менее хорошо, но потом разладилось: нельзя долго хотеть женщину, которую не хочешь.

Ему бы попытаться с другой, которая бы его возбуждала, но он не хотел изменять жене, он ее любил, боготворил даже. В результате его заел комплекс, он даже внешне изменился, как-то весь потух, сжался, да и то, под вечным бременем вины наверняка непросто. И жену его жалко, ей, как здоровой женщине, конечно же, хочется нормального секса. В общем, печальная история.

– Знаете, Боб, я никогда об этом не думала, – я усмехнулась. – Мне все казалось значительно проще: любишь, значит, хочешь. А у вас так усложнено, целые теории.

– Может быть.

Он наклонился ко мне, он никогда не находился так близко. У него были яркие губы, большие и сочные, я раньше не замечала.

– Может быть, вы и правы. Может быть, мне просто не везло. Знаете, после того как я увидел вас тогда, в первый раз, – «вот оно», подумала я, – я не мог вас забыть, ваше лицо, вы мне даже снились.

Он протянул руку своим обычным плавным движением и накрыл своей ладонью мою, а заодно и колено, на котором она лежала. Я не убрала ее, мне не хотелось, я даже подалась вперед, но лишь чуть-чуть, чтобы он не заметил.

– Я люблю вас, Жаклин, люблю с того самого первого раза. Наступила пауза, я не знала, как ответить, да и не нужно Было. Мне были приятны его слова и его пожатие, ставшее сразу напряженным и сильным.

– Но вы же понимаете, что ничего не может быть? – все же произнесла я.

– Почему? – Он наклонился ко мне, его лицо приблизилось почти вплотную, запах хороших духов окутал меня, и мне это тоже понравилось. – Я ведь люблю тебя. – Его губы оказались слишком близко, чтобы избежать их.

Я давно не целовала никого, кроме Стива, сейчас мне казалось, я чувствую мужской рот в первый раз, и отличие это ощущалось так свежо и резко, что у меня закружилась голова. Я так и знала, что борода и усы не будут колоться, они только приятно щекотали, наверное, благодаря им губы особенно отчетливо выделялись и были чувственны особенным трепетом.

Я и не заметила, когда он успел пересесть ко мне на диван, я только почувствовала его вплотную приблизившуюся тяжесть, его длинные пальцы на своей груди и еще приятное, упирающееся давление между ног, хотя через толстую ткань джинсов не могли проникнуть ни тепло, ни нежность кожи. Боб отстранился на секунду, посмотрел на меня, но всего на секунду, а потом заскользил губами по лицу, оставляя всюду: на щеках, на лбу, шее быстрые, мелкие, разрывающиеся поцелуи. Я слышала его шепот, но не могла различить наверняка, что-то про любовь, про то, как он ждал меня, и я не понимала, как его губы могут так быстро целовать, говорить и при этом оставаться сухими и горячими.

Его тяжесть все нарастала, и я в результате не выдержала, не желая больше сопротивляться ей, и откинулась назад, ощущая спиной упругую мягкость дивана. Он уже был на мне, и я пожалела, что поддалась, он оказался тяжелый, очень тяжелый, настолько, что сдавило дыхание. Наверное, он почувствовал это и чуть отстранился, и я смогла вздохнуть. Потом его губы снова захватили мои, а рука очутилась под легкой майкой, и бретелька лифчика была почему-то спущена с плеча. Грудь стала легко доступна его пальцам, и он мягко ласкал ее, я сразу почувствовала разбегающиеся по телу мурашки и чуть повела плечами, устраиваясь удобнее на плоскости дивана. Он, видимо, понял это как призыв, моя майка скользнула вверх, я увидела чашечку лифчика, беспомощно повисшую у шеи, а потом его большую голову, мне показалось, более широкую, чем мое тело.

В профиль Боб выглядел еще аристократичнее, чем в фас, благодаря своей бородке он походил на средневекового испанского гранда. Мне показалось, что я уже видела это лицо, и я подумала, что в детстве, когда играла с бабушкой в карты, бубновый король, да, именно бубновый король, был таким благородным и бородатым. Я видела, как губы Боба, чуть выпятившись, застыли над моей грудью, а затем все его лицо опустилось, и губы разом погрузились в поддавшуюся мякоть, я даже приподняла голову, чтобы было лучше видно. Мне нравилось смотреть, что и как он делал, в его движениях ощущалась уверенность и в то же время любовь.

Я действительно чувствовала, что он любит меня, я знала это по его прикосновениям, по шепоту, по губам, даже по его руке, которая, проникнув внутрь джинсов, уже оформилась теплом. Я даже немного двинула бедрами, чуть расставив ноги, чтобы его пальцам хватило пространства, и они ответили, но не грубыми, требующими нажимами, а мягким волнующим прикосновением. Мне действительно было хорошо от его рук, губ, его тяжести, но… Существовало все же какое-то «но», и я поняла, что я не улетаю, как я всегда улетала от Стива, от одного его прикосновения. Я находилась здесь, вполне приземленная, контролирующая, осознающая, что мне хорошо, у меня не кружилась голова, наоборот, я оставалась трезва и наблюдательна, и это многого лишало.

– Подожди, – сказала я, и это было первое, что я сказала.

Его рука оттянула край колготок, и я животом ощущала ее слегка щекотное продвижение, и уже у самого края я остановила ее, не зная еще, хочу ли.

– Подожди, – сказала я.

Он послушно замер, тяжесть его сразу ослабла, и я неожиданно легко выскользнула из-под него и присела на коленках рядом. Вид у меня был не ахти: всклокоченная, с задранной майкой, расстегнутыми джинсами, я представила, что и косметика на лице давно смазана от его мокрых, скользящих поцелуев.

«А Стив бы не отпустил, – подумала я. – В этом-то и разница, Стив бы не послушался и не отпустил».

Боб сидел рядом, растерянный, еще не пришедший в себя, лицо его, прическа, даже борода утратили привычную холеную стройность. Он выглядел одновременно и виноватым, и обиженным, мне стало немного жаль его.

– Подожди, – снова сказала я, – не надо. Казалось, он все еще не понимал.

– Ты уверена? – Это прозвучало, как просьба, и именно поэтому я решила.

– Да.

– Почему? – Его голос потерял плавность и, наоборот, приобрел отрывистость.

– Ты не понимаешь? – удивилась я. Конечно, он понимал.

– Из-за своего дружка?

Мне не понравилось это слово, и то, как он произнес его, мне не понравилось тоже.

– Да, из-за Стива, – поправила я. – Конечно, из-за Стива. А ты как думал?

– Я никогда не понимал, – воскликнул он и как-то смешно, неловко взмахнул руками. В них больше не было плавности. – Я не понимал, как ты можешь жить с ним, – он поперхнулся, но все же добавил:

– Вместе. Это же нелепо, что ты в нем нашла? Вы ведь абсолютно разные.

Я посмотрела на него вопросительно, не понимая, о чем это он. Что становилось понятно, впрочем, так это то, что приключения сегодняшней ночи для меня теперь уже точно завершились.

– Как ты сама не видишь, что у вас нет ничего общего? Ты ведь совершенно другая, ты – сильная, ищущая, талантливая. Ты так и светишься…

Он останавливался, подыскивая слова. Но это уже не имело значения: что бы он ни говорил, пускай он даже облизал бы меня словами, ничего бы не помогло.

– Ты так и светишься талантом.

«Талант уже был», – подумала я, да и паузы были лишними, он с таким трудом подбирал слова.

– Ну, – сказала я. Это было скучно, я и так все знала про себя.

– А он, твой Стив, – он снова запнулся, – он никакой, размазня. Даже флегматиком его не назовешь, вообще никакой, бесцветный, абсолютно бесцветный. Ты знаешь, что о нем говорят? – Я промолчала, хотя с трудом.

– Ты бы слышала, как он лекции читает, мухи на лету дохнут. Но ему все равно, ему все безразлично, студенты, лекции, предмет. Ему вообще ничего не надо, и ты ему не нужна. Что ты в нем нашла, он без плоти, без кости, без…

– А ты откуда знаешь про плоть, про кости? Он что, трахал тебя?

Это было подло, то, что он говорил, я не могла вообразить, что он сам не понимает, как это подло и глупо? Но он, похоже, вообще ничего не понимал, даже то, что я его выгоняю.

– При чем здесь это? Да нет, ты поверь, в нем нет силы…

– Откуда ты знаешь? – перебила я. – Послушай меня, в нем достаточно силы, больше чем достаточно, а лекции меня не волнуют. При чем здесь, вообще, лекции? Смешно даже. – Надо было, чтобы он ушел, я так хотела, чтобы он быстрее ушел. – А в сексе он куда сильнее тебя.

Наконец-то Боб понял. Он встал и стал заправлять выбившуюся из брюк рубашку, руки его беспокоились невпопад, а я думала: «Как он мог мне нравиться еще десять минут назад? Как за все это время, что я его знаю, я не смогла разглядеть, что он просто-напросто дурак, жалкий дурак?»

– Я пойду, – сказал Боб, в голосе его, как ни странно, еще слышался вопрос.

«А ведь действительно дурак», – снова подумала я.

В принципе он легко мог взять меня силой, я даже джинсы не застегнула, так и сверкала перед ним голым пузом. Но я не чувствовала ни страха, ни беспокойства, наоборот, только уверенность, настолько я была сильнее его.

– А ты гад, – сказала я. – Воспользовался тем, что Стива нет и что мне плохо. Ты ведь в его дом пришел и хотел в его доме меня трахнуть. А он еще тебя товарищем считает. Самому-то от себя не противно?

Боб посмотрел на меня так жалко и униженно, что я пожалела, что сказала, но все равно ведь гад. Он ничего не ответил, только надел куртку и вышел. Я посмотрела на часы, они показывали два часа ночи, за окном по-прежнему лил дождь.

«А все же это было забавно», – подумала я.

Мне стало неожиданно хорошо и от того, что дождь на улице, от его успокаивающего стука о стекло, и от того, что больше нет двусмысленности с этим кретином Бобом, и самое главное, что я не изменила Стиву. Я даже почувствовала себя счастливой от этого.

Боб, конечно, еще объявился. Я получила от него небольшую записку, в которой он извинялся, впрочем, весьма образно, что потерял над собой контроль и что сам не понимает, как с ним могло такое произойти.

«Все это случилось из-за того, что я так долго любил тебя, Жаклин, – писал Боб. – А когда ты наконец оказалась рядом, я, истомленный ожиданием, сорвался и не выдержал. Когда ты сказала, что между нами ничего не может быть, пойми, и твоя близость, и то, что было («Кретин, – подумала я, – что было? Ничего ведь не было!»), все это вылилось в какое-то безумие. Я, конечно, не должен был ничего говорить про Стива, да я и не думаю так. Прости!» Дальше Боб просил о встрече, и я подумала только, что он действительно дурак, так ничего и не понял, и, слава Богу, что все закончилось.

Стив, вернувшись, ничего не заметил. Он рассказывал, как штормил океан, как было красиво и жутко и от этого еще красивее. «Я обостренно чувствую опасность. Я возбуждаюсь от опасности», – сказал он, улыбаясь. Я смотрела на него и думала, что он, конечно же, необычный, и разве можно их сравнивать, Стива и того. А потом мы, истосковавшиеся друг по другу, занимались любовью, и я уже ни о чем не могла думать.

Я поднимаю голову и выплываю из воспоминаний, как порой возвращаешься из чуткого утреннего сна, не понимая сразу, где сон, а где реальность. Но лес быстро выносит меня на поверхность звуками, смешанным осенним цветом, запахами. Книга лежит на коленях, ожидая, и ей не надо долго меня упрашивать, я открываю ее и принимаюсь читать.

Я не мог никогда объяснить, а когда пытался, меня не понимали. Дело в том, что я люблю начинать все сначала, с нуля, не волоча за собой отягощающее обозное прошлое. И делать это именно тогда, когда всего добился, когда находишься на самой вершине успеха. Когда бросаешь успех, бросаешь наработанное, накопленное и начинаешь все сначала, без денег, без барахла, без утягивающих вниз связей.

Но меня не понимали, возможно, потому, что я не мог толково объяснить, и только сейчас, мне кажется, я нашел подходящее сравнение. Сравнение это с новорожденным ребенком, у которого тоже ничего нет, вообще ничего, кроме чистоты, искренности, сладкого запаха и будущего. Ведь не исключено, что именно чистота, искренность и отсутствие нажитого, не только материального, но и предосторожностей, опасений, страхов, всего того, что мы называем жизненным опытом, и есть в конечном счете условие для наличия будущего. Не потому ли и я чувствую эту подспудную тягу начинать все сначала, все заново, не потому ли, что я снова хочу быть чистым и искренним, как ребенок, что, конечно, до конца невозможно.

Это странный параграф, странный тем, что он про меня, как будто человек, писавший его, думал не только о себе, но и обо мне тоже. Сколько раз мне приходилось все бросать и начинать заново, по сути с нуля, с самого начала. Вот и наша совместная жизнь со Стивом закончилось тем, что я уехала, и хотя тогда казалось, что мой отъезд противоестественен, но сейчас, по прошествии многих лет, понятно, что по-другому быть не могло.

Моя учеба завершалась, я заканчивала одной из лучших на курсе, и все советовали мне продолжать обучение, и профессора на кафедре, да и сам Стив. Я получила несколько приглашений из разных университетов, но отказалась, не хотела переезжать, ведь это означало оказаться одной, без Стива. А оставаться без него я не хотела, даже на время. И только когда пришло приглашение поехать на два года в Италию изучать во Флоренции архитектуру Ренессанса, только тогда в первый раз я не сказала сразу «нет». Слишком большой был соблазн: Европа, Италия, все новое, волнующее, природа, солнце, люди. И хотя я знала, что Стив не сможет бросить все и поехать за мной, я все же рассказала ему о приглашении и спросила, скорее ради смеха: «Может, махнем?»

– Конечно, надо ехать, – сказал он уверенно, и я удивилась, я ожидала другого. – Такой шанс не часто выпадает. Тебе повезло, Италия, Флоренция, что может быть лучше?

– А ты?

– Я приеду к тебе, – он задумался. – Сейчас не смогу, меня не отпустят на кафедре. Наверное, на следующий год. Возьму отпуск на полгода и приеду.

– Только через год? – Я была разочарована, даже не этим годом, а, скорее, тем, что он так легко меня отпускает. – Ты думаешь, мы сможем друг без друга целый год?

– Почему год? У тебя будут каникулы, ты пару раз приедешь, я пару раз приеду к тебе, самолеты ведь летают.

– Все равно, – не согласилась я, – я привыкла к тебе. Мы шли по улице, и мне хотелось сказать «я люблю тебя», Но ведь это было глупо, здесь, на улице, говорить о любви. И поэтому я сказала по-другому, но почти то же самое:

– Я не смогу без тебя.

Стив улыбнулся и, несмотря на то, что шаг его был шире моего, подстроился, обнял меня за плечи и притянул, даже ухитрился поцеловать на ходу.

– Ты и не будешь без меня. Я буду писать тебе письма, и ты мне тоже, а потом ты приедешь ко мне, или я к тебе, и мы снова будем вместе.

– Не знаю, – сказала я. Несмотря на то что он прижимал меня к себе, мне стало зябко. – Я не знаю, – повторила я, – мне не хочется, – и добавила:

– Без тебя не хочется.

Мне даже стало страшно. Я представила, что мне придется уехать и быть в чужой стране, в чужом городе, не зная языка, без знакомых, без привычки быть одной. Я подумала об ожидающем меня одиночестве и испугалась.

– Нет, – сказала я, – я без тебя не поеду. – Я не хочу без тебя.

Стив еще сильнее прижал меня. Я снова посмотрела на него, и у меня защемило сердце, я не хотела его отпускать, я боялась, что могу потерять, и тут же решила, что нет, никуда я не поеду.

– Время быстро идет, – сказал он, а я подумала: «Какой же он толстокожий? Почему он не понимает, что происходит во мне?» – Ты знаешь, что через месяц будет три года как мы вместе?

– А ведь правда. – Сейчас, когда он это сказал, я тоже вспомнила. Мы встретились в мае, действительно три года без месяца.

– Когда тебе надо быть в Италии? – Переход прозвучал неожиданно, как будто все решено. А ведь ничего решено не было.

– В июле, – ответила я и тут же оговорилась, – но я не хочу ехать, – и снова оговорилась:

– Без тебя.

– Не спеши, подумай, время есть, – сказал Стив, и я сразу почувствовала облегчение. Действительно, что я нервничаю? Еще достаточно времени, чтобы решить.

Мы зашли в кафе, было субботнее утро, для нас чудесно нашелся столик, и мы тут же потребовали кофе. Меню не понадобилось, мы часто завтракали здесь, а иногда, когда дома не было продуктов, заходили и поужинать. Народ вокруг был в основном нашего возраста, лишь несколько пожилых пар, им, видимо, было приятно в этой молодежной суматохе, в гуле голосов, посуды, маневренно снующих гибких официантов. Столик находился у окна, и я быстро заняла место, откуда было удобно смотреть в зал. Стив усмехнулся, мы всегда спорили из-за этого, он тоже любил смотреть на людей.

– Знаешь, – сказал он, когда мы уселись, – что в Америке самое лучшее?

– Что? – спросила я.

– Официанты. Я не поняла.

– Ты о чем?

– Я говорю, что в Америке официанты значительно лучше, чем в Европе.

– Слушай, – сказала я, – может быть, ты хочешь, чтобы я уехала?

– Нет. Я не хочу. – Он помолчал. – Но если говорить о тебе, где еще, как не во Флоренции, изучать архитектуру? Я был там, когда-то давно, это сказка, музей под небом. И глупо упускать шанс. – Потом он подумал и добавил:

– Я бы поехал на твоем месте.

– Хорошо, – сказала я, – я поеду, если ты настаиваешь.

– Ты не понимаешь, так будет лучше для тебя.

Я все равно не приняла решения сразу, я думала еще недели две, перед тем как согласиться. Конечно, с точки зрения прагматичной логики мне следовало поехать. В нашем университетском городке архитектурных компаний не было, а это опять означало переезд и расставание со Стивом. К тому же претендовать я могу только на небольшую зарплату. «А так, – думала я, – после учебы в Италии я буду знать и уметь куда как больше. Стив, он единственный, из-за кого мне не хочется ехать. Но он и сам считает, что мне стоит рискнуть и что только от нас самих зависит не потерять друг друга».

Я дала согласие и последние два месяца до отъезда провела в сборах. Каждый день приносил новые, казалось, пустяковые, мелочные заботы и растаскивался ими по кускам, оставляя лишь вечер, когда меня, усталую и замотанную, уже ни на что особенно не хватало. Все это время я пребывала в нервном, лихорадочном возбуждении, я даже в постели перестала чувствовать, как раньше, и Стив пытался успокоить меня, но не мог.

Я так сильно вжилась в него за последнее время, что даже сама удивлялась, я и не подозревала, что настолько могу привязаться. Вечером, когда мы уже лежали в постели и я доверчиво, как никогда прежде, прижималась к нему всем телом, я чувствовала, как предательски сдавливает горло, и я не плакала, нет, но глаза покрывала непрозрачная пленка, и я опускала голову вниз, чтобы он не заметил. Раза два или три я все же не могла сдержаться, и слезы прорывались наружу вместе с ревом, и я спрашивала дрожащим голосом: «Может быть, мне не уезжать?», но он молчал, и я щекой чувствовала, как он пожимает плечами.


  • Елена Корикова ушла от Сергея Астахова

  • Как начать бизнес учителю? Рекомендации

  • Мысль мелькает у мужчин не каждые 7 секунд, а всего 19 раз в день

  • Кексы с малиной

  • ТОП-10 подарков девушке на 14 февраля

  • Научись любить себя!

  • Отношения с партнером, который намного старше или младше тебя

  • Лже-PSY на фестивале в Каннах

Оставить отзыв